- Ты что, командуешь? - обиделся Каримов.
   - А ты не очень-то... Не очень, - Роман успокаивающе помахал рукой. - Роман тоже без дела сидеть не будет. Как хочешь, надо чего-то внутрь принять покрепче, иначе яман-дело, плохо будет.
   Зельцера вызвал начальник тюрьмы Николаев. Невысокого роста, крепыш, лет на пять старше Зельцера, он сидел за двухтумбовым письменным столом, откинувшись на спинку кресла. В кабинете был начфин Луговой, кончался год, а деньги по смете еще не были израсходованы, следовало прикинуть, как бы их получше пустить в дело.
   - Бюст товарища Сталина надо поставить на административном дворе, - предложил Зельцер.
   Оказалось, что Луговой уже продумал эту покупку.
   - Ты что-то по режиму запланируй, - сказал Николаев.
   - По режиму - надо полностью обновить вышки наружных постов. Кстати, скамейки до сих пор еще не убрали, товарищ начальник. А ведь это...
   - Да что вы! - удивился Николаев. - Я тогда же, после твоего сообщения, говорил начхозу. - Он сделал пометку в календаре. - Уберем, уберем.
   - А зачем их убирать? При бывшем замначе можно было сидеть на вышке, а теперь все иначе стало, - недовольно проворчал Луговой.
   - Ты что, парторг, - укоризненно заметил Николаев. - Какая же это охрана, если надзиратель сидит. Сидит, значит спит. Скамеек быть не должно.
   - Это безобразие какое-то! А вы еще оправдываете, - возмутился Зельцер.
   - О людях думать надо, - гнул свое Луговой. - Попробовали бы сами двенадцать часов на посту выстоять.
   - Я пробовал и поблажек не просил. Служба есть служба, - ответил Зельцер,
   - Что-то не верится, - прищурился Луговой.
   - То есть как не верится? Я доказывать вам должен?
   Николаев пригладил волосы и строго оказал:
   - Брось, Луговой. Ты что в открытую дверь ломишься. Ведь знаешь, что Зельцер с семнадцати лет на фронте. Наверное, всяко приходилось.
   Луговой не сдавался.
   - Что-то не видно было вас там на фронте.
   Зельцер улыбнулся.
   - Кто же это мог видеть меня? Уж не вы ли, товарищ Луговой из глубокого тыла?
   - Вы меня тылом не упрекайте. Я здесь особые задания выполнял.
   - Ну, будет, будет, - успокаивал их Николаев. - Иди, Луговой, продумай еще раз, куда деньги истратить, а мы тут с замначем переговорим.
   Когда Луговой вышел, он продолжал:
   - Напрасно ты, Саша, горячишься всегда. Ты не знаешь Лугового - он на весь мир злой, потому что Зина от него погуливает.
   - Но я-то при чем? И что это значит «не видно было вас на фронте?» Кого это «вас»? Парторг...
   - Будет, будет. Расскажи-ка лучше, как ты в хауз провалился?
   Зельцер улыбнулся, достал папироску.
   - Дошло?
   - Земля слухом полнится.
   - А ты бывал в этом кишлаке? - спросил Зельцер.
   Наедине он разговаривая с Николаевым на «ты». Отношения у них были добрые, ничем не омраченные.
   - Бывал, бывал, - ответил Николаев. - Ведь, когда Агатов сбежал, я замначем работал. Пришлось поездить в эту дыру.
   - У меня такое впечатление, что Агатов где-то там. Может быть, даже он поднял крышку от хауза.
   - А не жена?
   - Тяжела крышка-то. Отсыревшая, дубовая, не для тоненькой женщины.
   - Так, так... Конечно. Агатов не какой-то рецидивист. Да и вообще... словом, напиши в министерство подробную докладную. Пусть знают, что мы продолжаем искать. Это главное.
   - Жаль его немного, этого Агатова. А?
   - Ну, знаешь... Не наше это дело. Теперь вот что, Саша. Луговой вчера как ответдежурный принимал мать одного заключенного. Так она ему ничего говорить не захотела – надо, видите ли, ей только с товарищем Зельцером переговорить. Ты ее прими, пожалуйста, потом мне доложишь, - Николаев сделал пометку в календаре. - Фамилия ее Гольдштейн.
   Вечером в гости к Зельцеру пришел майор Жаров - сотрудник областного управления.
   Виктор Иванович Жаров был старше двадцатичетырехлетних супругов Зельцеров на семь лет. Выглядел щеголевато: отлично сшитый китель из английской шерсти, безупречный белый шелковый подворотничок, надраенные пуговицы, орденские колодки. Он никогда не забивал принести шоколадку Юрке и цветы Фире.
   - Спасибо, Виктор, вы настоящий кавалер, - смущаясь и краснея, говорила Фира, принимая цветы,
   Фира была по-девичьи стройная, только походка плывущая, с легким покачиванием, выдавала женщину. Смущенье ей очень шло.
   Жаров протянул Зельцеру изящно завернутую в розовую бумагу бутылку водки.
   - Подкрепление.
   - Ну, Виктор, ты - сама галантность, настоящий офицер, черт побери, не то, что я, например.
   - Подумаешь, бутылку водки принес.
   - Да принести бы и я принес, наверное. Только уж обязательно сунул бы ее в карман брюк.
   - А мне бы потом карман зашивать пришлось, - засмеялась Фира.
   - Что ж поделаешь, - Жаров развел руками. - Мне зашивать некому, аккуратность - поневоле.
   В дверь постучали.
   - Можно к вам? - на пороге стояла соседка Зельцеров Шура. - Или назад поворачивать?
   - Встала, как чужая, - упрекнула соседку Фира. - Помогай-ка ужин готовить.
   Шура довольно рассмеялась и взялась вместе с Фирой резать селедку, Зельцер и Жаров уселись над шахматной доской. Жаров был отличным шахматистом, имея первую категорию, справиться с любителем Зельцером для него ничего не стоило, и он передвигал фигуры с ленцой, поглядывая на доску искоса, щуря глаза от дыма своей папиросы. Вдруг лицо его посерьезнело: на королевском фланге Зельцер сумел создать атаку. А проигрывать Жаров не любил.
    - Так-так, - пробормотал он, - от вас, оказывается, можно ждать сюрпризов...
   Жаров подтянул к атакуемому флангу ферзя, выдвинул пешку, острота исчезла, он снова стал посматривать не доску с ленцой. Постепенно Зельцер потерял все фигуры, и его король одиноко скитался по доске, преследуемый ладьей Жарова. «Саша, сдавайся», - сказала Фира, мимоходом взглянув на доску, но Зельцер сопротивлялся до тех пор, пот ему не был объявлен мат.
   Шура вместе с Фирой носила тарелки на стол. Она старалась вести себя непринужденно, грубовато торопила мужчин закончить игру.
   - Эй вы, шахматисты! Женщины вас ждут. Что важнее - женщины или шахматы? Давай, Фира, смешаем у них фигуры!
   Фира только улыбалась. Она знала, что соседка ни за что не решится смешать фигуры и станет покорно ждать окончания партии, даже если она затянется за полночь. Фира время от времени мельком всматривалась в глубоко запавшие Шурины глаза. В них так явственно отражалось то, что хотелось Шуре скрыть за нарочито грубоватым, порой излишне фамильярным тоном. Эти большие темные глаза почти не отрывались от Зельцера. А сколько в них было грусти!
   Фире нравилось, что ее Саша пользуется успехом у женщины. Они никогда не говорили между собой на эту тему, и Фира подумывала, что муж просто ничего не замечает. Шура была для него не более чем одна из сотрудниц. Кроме того, соседка, подруга жены. Ну и что ж? Шура торчала в их доме почти все свое свободное время, помогала Фире нянчиться с Юркой, была непременной участницей всяких вечеринок. В этом ничего удивительного. У Шуры тоже есть сын, он немного старше Юрки, теперь его взяли к себе Шурины родители. Но материнские чувства никуда не денешь. А с Фирой они почти ровесницы.
   Что же касается Сашиной верности, то в ней Фира нисколько не сомневалась. Для него другие женщины не существует.
   - Сдружился я с вами, ребята, - сказал Жаров, усаживаясь за стол. - Греюсь, так сказать, у вашего огня.
   - Одному скучно, - поддакнул Зельцер.
   - Наверное, Виктору Ивановичу одиночество не грозит, - заметила Фира.
   Жаров улыбнулся.
   - Фире, как женщине, видней. Давайте выпьем.
   Он первый опрокинул рюмку и стал рассказывать, как трогательно (да, именно трогательно) ухаживает за ним сотрудница управления Лиза Сапожникова - маленькая горбунья, всегда изысканно одетая, пахнущая «Красной Москвой», в столовой место занимает. Как-то пуговицу к кителю пришила...
   - Уродство и влюбчивость всегда рядом, - заключил он.
   - Хотелось бы знать, откуда в тебе такая уверенность? - спросил Зельцер.
   - Разумеется, из книг... Мы нашу Лизу, в общем, уважаем. Избрали ее в бюро парторганизации, теперь она редактор стенгазеты. Пусть расходует энергию.
   - Вообще, эта Лиза странная женщина. Анекдотчица - прямо беда, - заговорил Зельцер. - И все сальные сыпет, да нарочно позабористее, такие, что вроде бы женщине совсем не подобает.
   - Как будто у нас в управлении другие женщины сальности не говорят, - перебил его Жаров.
   - У других как-то не так получается, - Зельцер, видно, не знал, как точнее выразить свое наблюдение, - У Лизы с каким-то вызовом.
   - Нашли тему для разговора, видишь, женщины заскучали. - Жаров наполнил рюмки. - Расскажи-ка лучше, как ты в кишлаке ванну принял?
   - И до тебя слух дошел, - удивился Зельцер. - Ничего особенного. Утонуть я все равно не утонул бы. А сердце у меня крепкое - испуг ему не повредит.
   Зельцер начал рассказывать.
   За все это время Шура не проронила ни слова. Она старалась улыбаться шуткам и хмуриться, когда говорили о чем-то серьезном. Можно было подумать - ничто важное ее не занимает. Но на самом деле в душе Шуры бушевали страсти. Она видела, что Жаров, сидящий рядом с ней и в силу этого обстоятельства как бы играющий роль ее кавалера, тяготится этой ролью. И хотя Шура от природы была незлобивой, ей очень хотелось как-то досадить щеголеватому майору.
   - Передайте мне, пожалуйста, колбасу, - просила она, например.
   А когда Жаров скучающе вежливо подносил ей тарелку, она тыкала в нее вилкой с такой силой, словно хотела поддеть не кусочек колбасы, а всю тарелку. И чокалась она с ним нарочито сильно, расплескивая вино на брюки майору.
   Зельцер понимающе переглядывался с Фирой: вот, мол, как наша Шура злится, что Жаров к ней холоден и равнодушен. Но Фира, хоть и отвечала на взгляды мужа, знала себе свое. Не только равнодушие Жарова злит сейчас Шуру. Это бы она стерпела. А вот то, что Жаров чересчур увлеченно поглядывает на саму хозяйку дома, ее ранит в самое сердце. В разговорах с Фирой Шура уже не раз прохаживалась по этому поводу. Не случайно, мол, Жаров днюет и ночует у Зельцеров. Что ему Саша? Возраст разный, звания резные, интересы тоже... Жаров, вообще, не нравился Шуре. Но Фира лишь отмахивалась - Сашин друг. Каков он - не ей судить. Неравнодушен? Пройдет. Ведь смешно даже думать, что Фира может дать какой-то повод...
   А Шура прямо-таки кипела. Она ревновала. Ведь то, что могло бы задевать Зельцера, задевало и ее. Она и Фиру любила, скорее всего, потому, что ее любил Зельцер. И Юрка поэтому был ей как родной сын.
   - Простудиться могли бы вполне, - заметила она, когда Зельцер закончил свой рассказ.
   - Мы ведь с Романом были. Он от простуды знает всемогущее средство.
   - Лучше бы ты аспиринчику принял, чем Романовы лекарства, - сказал Жаров.
   - А что? И об этом уже говорят? - заинтересовался Зельцер.
   - Не знаю... Я так, в порядке совета.
   - Что-то вы мало пьете, мужчины, - заметила Фира, подавая на стоя жаркое.
   - Борис обещал прийти, Бориса надо подождать, - объяснил Зельцер.
   Жаров потрогал свою рюмку, чуть приподнял ее над столом.
   - Какой Борис? Галиулин, что ли?
   - Ну, а, - ответил Зельцер, - мы ведь с ним старые друзья. Училище вместе кончали, жили когда-то рядом.
   - К девочкам ходили, - добавила Фира.
   - И это было, - согласился Зельцер.
   - Холостякам можно, - многозначительно откликнулся Жаров.
   - Конечно, конечно, Виктор, - улыбнулась ему Фира. - Гуляйте, пока хомут не надели. Кстати, Борис так и ходит в холостяках. Соломенных, правда.
   - Тем меньше шансов, что он сегодня придет.
   - Да нет, - возразил Зельцер. - Борис раз обещал... Правда, последнее время он редко ходит. Новая должность, дел много...
   - Вот-вот, - многозначительно сказал Жаров.
   - Что «вот-вот»? - резко спросил Зельцер. Он терпеть не мог недомолвок.
   - Давайте лучше выпьем, -Жаров поднял рюмку. Мужчины выпили.
   - Что ты на меня смотришь, как дикий зверь? - спрсил Жаров у Зельцера. - Я ведь ничего не знаю, просто выпить захотелось. А придет Борис - тут и для него еще найдется.
   - О чем ты беспокоишься, Саша? - вмешалась Фира. - Водка у нас есть.
   - Борис - он татарин? - спросил Жаров, жуя жаркое.
   - Да, - ответил Зельцер. - По сути дела, он Хафиз.
   - И был бы себе Хафиз, - сказала Фира. - Разве плохое имя?
   - В самом деле. Он же не крымский, - заметил Жаров.
   - Надо бы еще! - воскликнул Зельцер. - На такой работе. Ведь он ведет следствие по делам наших сотрудников.
   - Со мной работал один крымский татарин, - рассказывал Жаров. - Ты, наверное, Саша, слышал про него - Мустафаев, майор, как и я. Фронтовик. Он в Крыму и не был с самого детства. Работал, работал, как ни в чем не бывало. И вдруг, это, по-моему, пару лет назад было, приходит приказ: освободить от работы, взять на учет как выселенца. В один день эта метаморфоза произошла.
   - Я слышал, - сказал Зельцер. - Он, говорят, писал куда-то.
   - Контора пишет, как говаривал Остап Бендер... Так и ходит на ежемесячную отметку к коменданту, который раньше был его подчиненным. Самое интересное другое. Как только приказ пришел, все сотрудники, которые еще вчера с Мустафаевым водку пили, перестали его узнавать.
   - А вы? - спросила Фира.
   - Рад бы сказать о себе что-нибудь особенное, - Жаров разочарованно развел руками. - Но я, увы, не лучше других.
   - Какой ужас! - воскликнула Шура и на миг прижалась к Фире.
   - Ужас? - переспросил Зельцер. - Да? А вы знаете, что они там в Крыму во время окупации творили?
   - Кто - они? - тихо спросила Фира. - Мустафаев, который был на фронте?
   Зельцер замолчал. Молчал и Жаров. Он курил, аккуратно и изящно сбрасывал пепел в круглую пепельницу.
   - Говорят, сверху на его жалобу ответили так, - сообщил вдруг Жаров. - Был он в Крыму или не был, пусть разделяет судьбу своего народа. А Борис все не идет...
   Поздним вечером Зельцер вышел проводить Жарова. Во дворе им встретился Луговой.
   - Бродит, как приведение, - проворчал Зельцер. - Неприятная личность какая-то.
   - Да... - полувопросительно откликнулся Жаров. - Парторг ваш...
   - Вот именно. А зря вы, Виктор, Сапожникову в партбюро выбрали. От таких ведь можно всего ждать.
   - Подумаешь, власть какая - член партбюро... А ждать от нашего брата ничего особенного нельзя. Под начальством ходим.
   - Знаешь, я не хотел при жене... Она ведь меня как-то раз к себе приглашала. «Приходите, значит, Александр Наумович, выпивки с собой не приносите, а то, мол, как вы перед своей Фирой отчитаетесь. У меня все найдется. Посидим...».
   - Ну, а ты?
   - А я не пришел.
   - Почему?
   - Да что ты, не понимаешь почему?
   - Нет в тебе чувства сострадания, Саня.
   - Как раз мне ее очень жаль.
   - Так в чем же дело?
   - Оставь, Виктор, не притворяйся, ты же все понимаешь. Сам, небось, смеешься над ней - как она за тобой ухаживает. А знаешь, она на меня после этого очень злыми глазами смотрит.
   - А ты и расстраиваешься. Она, может, на весь белый свет зла.
   - Не люблю врагов наживать.
   - Ну, знаешь, - Жаров сделал паузу и многозначительно сказал, - наше время такое - борьба.
   Когда Зельцер вернулся, Фира мыла посуду. Шура уже ушла. Он поцеловал жену. Уходя и приходя, он никогда не забывал поцеловать свою жену. «Эстер моя, счастьице мое», - прошептал он. Скинул с себя китель, проверил, спит ли Юрка и снова вернулся к Фире.
   - Как по-твоему? Жаров- настоящий друг? - спросил он.
   - Друг-то он неплохой, но...
   - Ты в нем сомневаешься?
   - А в чем мне сомневаться? Просто... Жаров живет рассудком. Слишком он выдержанный, что ли. Его бы рассудочности подбавить моему муженьку...
   - И что тогда?
   - Тогда? Тогда бы я меньше любили его, непутевого...

3.
   - Садитесь, гражданка Гольдштейн, - сказал Зельцер, рассматривая паспорт посетительницы. - Я вас слушаю.
   Гражданка Гольдштейн - женщина лет сорока пяти, с лицом, изрезанным морщинами, с преждевременно поседевшими, некогда черными волосами. На шее у нее цветастый платочек синих и красных тонов. Она улыбается, обнажая множество вставных металлических зубов, и щеки ее напоминают скомканный листок бумаги.
   - Я вас слушаю, - повторяет Зельцер спокойно, но настойчиво. Он не впервые встречается с родственниками заключенных. Почти всегда ему улыбаются, заискивают. Но Зельцер не растает перед людьми из совсем иного мира. Зек остается зеком. Кнечно, он человек, к нему следует относится гуманно, не оскорбляя его достоинства. Но ни он, ни его родня уже никогда не будут пользоваться доверим государства. Никогда... А Зельцер - лицо доверенное. Ему не подобает даже улыбаться родственникам заключенных. Самим заключенным - дело другое. Заходит, например, в камеру. «Жалобы есть?» «Нет, гражданин начальник». «Ну и молодцы!». Улыбнется. Или так: увидит при обходе, двое играют в шахматы. Шахматы получены у дежурного, отбоя еще не было - все в порядке. С приходом замнача игра, конечно, прерывается. Взглянет Зельцер на доску: «Кто играет?». Не всегда, правда, отвечают.
   Кто его знает, что кроется за вопросом замнача. «Чудаки, - скажет Зельцер и непременно улыбнется, от души улыбнется, ведь он ничего плохого не желает ни тем, кто играет, ни тем, кто смотрит, они же его подопечные, воспитанники, что-ли... - Чудаки, чего же вы струсили, я только хотел заметить, что у белых на дэ три явно проходная пешка». И пойдет себе из камеры. А что касается родственников, они Зельцеру не подопечны, тут никаких «ты», никаких улыбок.
   Гражданка Гольдштейн - сама угодливость - заговаривает, и Зельцер слышит, что это не русская речь.
   - Что, что? - переспрашивает он и слышит в ответ вопрос - это ясно из подчеркнуто напевной интонации, и в этом вопросе звучит знакомое Зельцеру с детства слово «идн», что означает по-еврейски «еврей», и Зельцер понимает, что женщина спрашивает его, еврей ли он, но он как-то расстерян, не знает, что ответить.
   - Вы что, по-русски не говорите? - спрашивает он строго.
   - Почему же? - отвечает гражданка Гольдштейн. - Но вы ведь тоже еврей, товарищ начальник...
   И она снова произносит фразу по-еврейски, в которой звучит слово «идн». И снова Зельцер не знает, что ответить. Да, он еврей, но какое это имеет отношение к делу и что у него может быть общего с этой заискивающе улыбающейся гражданкой, сын которой Исаак Гольдштейн сидит за спекуляцию? И он снова говорит строгим тоном:
   - Попрошу вас ближе к делу, гражданка Гольдштейн.
   - Значит, мне уже нельзя поговорить с вами на нашем родном языке?
   Что сказать на это Зельцеру? Родной язык. Но Зельцер говорит и думает только на русском. Откуда ему знать еврейский, если его родители тоже говорили и думали по-русски? Но должен ли он вступать в объяснение по столь сугубо личному вопросу с этой гражданкой, сын которой...
   - Я еще раз прошу, гражданка Гольдштейн, излагайте свое дело побыстрее.
   Что ж... Гражданка Гольдштейн начинает излагать. Конечно, товарищ начальник знает, что ее сын Исаак сидит здесь, за этой стеной, где она желает сидеть только ее злейшим врагам, но раз уж так случилось, раз ему вынесли приговор - пять лет за такую ерунду, то что ж делать... Но нельзя забывать, что ее Исенька всегда был слаб здоровьем, чуть что, он уже сморкается, чуть что, у него уже животик... Сейчас, товарищ начальник, сейчас, она уже приступает к делу. Словом, она слышала, что у них здесь в тюрьме, чтоб ее враги уже проводили здесь свои лучшие годы, а не ее Исенька... Так вот, здесь в тюрьме есть хозяйство и там можно работать весь свой срок. Пусь товарищ начальник поймет положение бедной матери, которая не в состоянии ездить куда-нибудь в Сибирь, чтобы отвезти сыночку передачу и хотя бы раз в месяц увидеть его. Ведь у товарища начальника, наверное, тоже есть мать и она, слава богу, тоже еврейка... Она ходила уже к одному начальнику, но разве тот может понять наше горе, товарищ начальник...
   Наше... Это уже, черт возьми, слишком. Зельцер говорит холодно:
   - Вам надлежит написать заявление на имя начальника тюрьмы и передать его через комнату свиданий и передач. Ответ будет вам вручен через пять дней. Все.
   И он встает, чтобы подчеркнуть, что прием окончен.
   Гражданка Гольдштейн уже не улыбается. Она все больше мрачнеет, так как ей ясно, что от Зельцера будет для нее меньше проку, чем от Лугового, ей-Богу, меньше, она знает эту породу евреев, которые настолько принципиальны, что скорее пойдут на уступку какому-нибудь турку, чем своему. Как бы, не дай Бог, кто-то чего-то не подумал, а может быть, им самим перед собой чего-то стыдно... Зря она, пожалуй, добивалась на прием к этому высокому кудрявому человеку, не понимает он ее, не хочет понять, что делать, есть и евреи хуже, чем не знаю кто... Так решает гражданка Гольдштейн и принимается плакать, но и это напрасно, так как Зельцер с непроницаемым лицом стоит, нетерпеливо ожидая, чтобы она вышла из кабинета. И гражданка Голдштейн уходит, вытирая слезы цветастой косынкой.
   «Черт побери! - думает Зельцер, листая дело зека Гольдштейна, - а ведь этот ее Исаак - столяр, и он как раз пригодился бы на хоздворе тюрьмы, так как наш столяр Абдукаримов на днях освобождается... Черт побери, в интересах дела, а? - Он резко захлопывает папку с надписью «Дело». - Нет, Зельцер, нет! Ты подумай, почему она приходила с этой просьбой именно к тебе? Пусть обращается к Николаеву, а ты не должен вмешиваться. Не имеешь права».
   В девять часов вечера Зельцер направился к центру города. Луна светила ярко, и он еще издалека заметил гурьбу молодых людей с портфелями и книжками. Звучал смех. Это ученики вечерней школы провожали с уроков свою учительницу истории Эсфирь Давыдовну. Один из них, коренастый, в военной фуражке без звездочек выбежал вперед, козырнул Зельцеру и громко отрапортовал:
   - Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить: ваша супруга и наша уважаемая учительница Эсфирь Давыдовна доставлена в ваше распоряжение для... - он запнулся, - для дальнейшего прохождения службы. Докладывает старший сержант Тимофеев Глеб Сергеевич. - Паренек застыл по стойке «смирно», а вся группа вместе с учительницей тоже притихла.
   - Вольно, товарищи. Благодарю за службу, - в тон старшему сержанту ответил Зельцер и стал со всеми здороваться за руку. - Как сегодня обстановка - двойки есть? - спросил он у Тимофеева.
   - Никак нет, то есть, так точно, - ответил тот под вспыхнувший смех всей группы. Смеялась и Фира. Только сам Тимофеев застыл, сохраняя комически серьезное выражение лица.
   - Старший сержант Тимофеев отличился - совсем не выучил урок. Исправлюсь, - пообещал он, поворачиваясь к Фире.
   - А я и не сомневаюсь, - ответила она, все еще смеясь. - Спасибо вам, ребята, теперь я в надежных руках.
   - Как там Юрка? - спросила она, едва лишь ученики разошлись.
   - Спит, - ответил Зельцер. - Старуха Тищенко ему колыбельную спела - уснул, только губами причмокивает.
   - Значит, мама снится.
   Они медленно шли по вечернему городу, слабо освещенному редкими фонарями.
   - Следующим летом непременно поедем с тобой и с Юркой к Черному морю.
   - Мечтатель ты мой, доживи сначала.
   - Доживем. Машину купим, может быть. «Москвич» восемь тысяч стоит. Может, скопить?
   - С ума сошел! Это же больше, чем четыре твоих зарплаты. А жить на что?
   - На твою.
   - Много ли купишь на свою зарплату? Двенадцать часов в школе рабочей молодежи. Один раз на базар сходить. Ладно, Алик. Ночь какая славная, давай лучше о чем-нибудь другом поговорим. - Они шли сейчас мимо большого искусственного озера, по поверхности которого пролегла лунная дорожка. - Постоим здесь хоть две минуточки.
   - Тебе не холодно? - спросил Зельцер. Он обнял жену и крепко прижал ее к себе. - Мы никогда не будем с тобой разлучаться. Даже на один день...
   - Конечно.
   - Знаешь, Эстер, - сказал Зельцер неожиданно изменившимся тоном, - что-то мне в поледние дни тревожно на душе. Словно виноват в чем-то.
   - Может быть, ты скрываешь что-то от меня?
   - Нет, родная. Ты все знаешь. Да это так... Пройдет. Устал, наверное.
   - Ну, пойдем тогда спать.
   Но спать в эту ночь Зельцеру не пришлось.

4.
   В одиннадцатом часу в дверь его постучали. И снова проснулся за стеной начфин Луговой, толкнул в бок свою Зину и прошептал:
   - За замначем пришли...
   - Ну и что? - сонно спрсила Зина.
   - Ничего. Пришли, говорю...
   - Спал бы ты...
   Зельцер отворил дверь. Перед ним стоял все тот же надзиратель Тищенко.
   - Товарищ старший лейтенант, - громким голосом начал было он. Но Зельцер приложил палец к губам, и Тищенко повторил вполголоса:
   - Товарищ старший лейтенант, вас вызывает старший лейтенант.
   - Хорошо. Сейчас, - Зельцер вернулся к жене, поцеловал ее.
    - Спи, любимая. Меня зачем-то к начальнику.
   - Надолго?
   - Нет, наверное.
   Они шагали вдоль тюремной стены, и Зельцер думал, что служба у него на редкость беспокойная и нервная, но это не беда, он еще молод, а самое главное - чем туднее служба, тем больше удовлетворения.