Что случилось? - встретила его Фира. - Я места себе не найду, - упрекнула она, - а ты... выпивал.
   - Я сдавал дела, - ответил Зельцер, сбрасывая китель. Без обычного поцелуя он подошел к умывальнику и долго-долго мыл руки, лицо, шею, Фира удивленно смотрела на него.
   - Что такое, Алик? - спросила она, когда Зельцер наконец взялся за полотенце.
   - Сняли. Вот и все.
   - Почему?
   Не раз за эту ночь думал Зельцер о том, как ответит на этот вопрос жене. По-назаровски или напрямик? А сказал он своей Фире так:
   - Начальству виднее. Говорят, Назарову нужно было одного человека пристроить на мое место.
   - Что ты говоришь? Может быть, ты натворил что-то?
   - Оставь! Что я мог натворить? Давай спать. Утро вечера мудренее.
   По пути домой Зельцер боялся, что теперь он вообще не сможет лечь в супружескую постель. То, что случилось в эту ночь, перевернуло его представление о самом себе, и ему казалось, что тот другой человек, в которого превратился вчерашний Зельцер, не имеет никакого права лежать в постели с такой чистой, такой ясной женщиной, как его Эстер.
   Он лежал на спине, как скованный, не смея даже коснуться своей жены, и - о ужас! - в нем росло желание. Горячее, неизъяснимо сладкое и одновременно постыдное. Зельцер притих, не смея шелохнуться. Вдруг Фира заворочалась.
   - Ты не спишь? - спросил он.
   - Нет.
   Никак нельзя было избавиться от мысли, что любая его ласка сейчас - оскорбление для той, которую он боготворил. Между тем желание становилось все сильнее. Зельцер чувствовал, что он уже весь во власти этого сладкого чувства, и подумал, что ему ничего не остается, кроме как причинить себе какую-то боль - душевную или физическую, но столь острую, чтобы выветрить из головы все остальное. «Может быть, признаться во всем?» - мелькнула мысль. Пересказать разговор с Назаровым казалось простым. Если Зельцер этого не сделал с самого начала, то вовсе не потому, что он в чем-то сомневался или чего-то стыдился. Ведь Фира, его Эстер... Их сын... словом, его боль - ее боль. Но он мужчина. Рассказав об унижении, он обязан был дать ему оценку, наметить путь дальнейших действий. А он? Он начал действовать сразу. В ту же ночь изменил жене, а теперь, мучимый стыдом и раскаянием, лежит рядом с ней, изнемогая от желания... Он сказал:
   - Если ты не спишь, я расскажу тебе одну историю из своей холостой жизни? Хочешь? - Фира промолчала. - Не знаю, почему мне пришло в голову. Просто это, наверное, последний пробел в твоих знаниях обо мне. - Фира молчала. Но Зельцер и не ждал от нее ничего. Он начал свой рассказ.
   Однажды, в «дофирины» времена, когда Зельцер жил еще с мамой, ночью заходили стены, раздался подземный гул, люди мгновенно проснулись и встали со своих постелей. Зельцер и его мать выбежали во двор. Туда же высыпали и все остальные соседи. Борис Галиулин в одних трусах стоял возле своей матери и держал ее за руку. Глаза его испуганно бегали, губы что-то шептали. Зельцер подошел к нему.
   - Саша, мне страшно, мне страшно, - пожаловался он. Крепкий, широкоплечий, с вздувшимися бицепсами, он дрожал и как в ознобе. Зельцер улыбнулся.
   - Ты что, Борис? Вот даже твоя мать не боится.
   - Он всегда так во время землетрясения, - заступилась за него мать, низкорослая старушка со скуластым, сморщенным лицом. - С детства.
   - Ладно, Борис, держись за меня, - предложил Зельцер, хотя землетрясение уже кончалось.
   Борис почувствовал, видно, себя бодрее. С этой ночи началась их дружба. Борис был значительно старше. С женой он не жил. На вопрос Зельцера «почему?» - ответил кратко:
   - Шлюха.
   Сознание, что он в чем-то сильнее этого крепкого и в общем зрелого мужчины было приятно Зельцеру. Они проводили вместе все свободное время. Мать Бориса как-то сказала матери Зельцера, встретившись во дворе:
   - Я рада, что наши мальчики дружат: евреи и татары должны быть вместе.
   Однажды после долгого сидения в ресторане друзья забрели на темную улицу, и там к ним пристала проститутка. Старая, плохо одетая, какая-то вылинялая, она робко предлагала себя, как порой на рынке предлагают подержанный, ветхий товар, заранее зная, что его не купят. Но Борис был уже сильно пьян. Он схватил это маленькое тело в охапку и поволок в подворотню. Женщине хихикала, изображая из себя девочку, и почему-то звала Бориса «дядей».
   - Дай денежку, - требовала она. - Сначала денежку! Он вынул из кармана деньги, и они тотчас же исчезли за лифчиком проститутки.
   Все происходило на глазах Зельцера. Проститутка сопела и говорила непристойности, намекая на то, что после Бориса она жаждет обнимать Зельцера. Того чуть не стошнило. Поднявшись, Борис первым делом запустил руку проститутке под лифчик и извлек оттуда свои, а заодно и чьи-то еще смятые деньги. Женщина визжала, грозила позвать милиционера, укусила Бориса за руку, но тот грубо отшвырнул ее и пошел.
   - Дядя, - кричала женщина, - дядя, отдай денежку! Они долго шли молча, потом Зельцер сказал:
   - Глупо все получилось, в жизни не попадал в такую грязь.
   - Чего не бывает по пьянке...
   - Но сейчас мы уже протрезвели.
   - Ну и что?
   - Противно.
   Борис досадливо выругался.
   - А знаешь что? - предложил Зельцер. - Давай дадим друг другу слово, самое честное, пусть даже партийное: никогда ни при каких обстоятельствах не вспоминать этот случай.
   - Конечно, - согласился Борис, - чего тут вспоминать?
   И не вспоминали. По-прежнему дружили. Конечно, когда Зельцер женился, дружба стала не та. А с переходом Бориса на теперешнюю работу встречаться стали совсем редко...
   - Выходит, ты сейчас нарушил слово? - спросила Фира.
   - Выходит.
   - Зачем же? Если ты думаешь, что мне было приятно слушать твой рассказ, то, конечно, ошибаешься. Пусть ты и не пал...
   - Брось, я ничего не думаю.
   Зельцер добился своего. Желание угасло. Он повернулся к стенке и уснул.
   Утром он спросил:
   - Монет быть, лучше вообще демобилизоваться?
   Он стоял в голубой майке и брюках-галифе, фыркая и отчаянно стуча соском умывальника. Фира возилась у плиты, искоса поглядывая на мужа. Она сказала, словно не слышала вопроса:
   - Сегодня ты со мною не откровенен, Алик. Ты как чужой. И тогда он вдруг разразился криком:
   - О глупостях думаешь, когда у мужа неприятности! Ты со своей болезненной мнительностью. Ты, ты, ты - кричал он в бессильной ярости. - Ты вообще чуждый мне человек... - Зельцер сам немного оторопел от столь неожиданного обвинения. - Да, да, да! Думаешь, я забыл, как ты требовала надеть гражданский костюм....
   - Еще чего-нибудь вспомни! Не срывай на мне зло.
   Фира поставила на стол завтрак и ушла к Юрке. Зельцер принялся за еду. Он привык завтракать плотно. Кусок жареной свинины с картошкой, какао с булочкой. Вместе с сытостью к нему приходило успокоение. Зря он кричал на свою Фиру. Права она - зло срывал.
   ...Три году тому назад в театральном скверике сидели на скамеечке двое влюбленных: Зельцер и Фира. Было решено пожениться. И вот Зельцеру предстояло знакомство с Фириной бабушкой.
   - Сашенька, ты только не обижайся... - Фира положила ему руку на плечо. - У тебя есть гражданский костюм?
   - Вообще-то... - промямлил Зельцер. Гражданского костюма у него тогда еще не было. - А в чем, собственно, дело?
   - Прошу тебя, приди к нам в гражданском. Просьба Фиры показалась ему странной. Плох что ли он для нее в погонах? Нет, не плох, убеждала его Фира. Тогда в чем же дело? Зельцер настаивал, и Фира сказала:
   - Понимаешь, бабушка человек старый, когда она увидит твою фуражку с синим околышком, она вряд ли придет в восторг.
   - Ах так? Тогда я обязательно приду в форме.
   - Даже если я очень попрошу?
   - Как бы ни просила.
   И что-то дрогнуло тогда в Фире. Она больше не настаивала. Пришлось бабушке примириться, что мужем внучки будет человек из НКВД. А Фире он прочитал потом целую лекцию. Она многого не понимает, хоть и окончила университет. Что было бы с революцией, если бы не чекисты? Да знает ли она, что честь и совесть, чистота и справедливость - все это для чекиста, как для врача вымытые руки. Этот случай они никогда не вспоминали. Лишь после бабушкиной смерти Зельцер узнал от Фиры, чем был вызван страх перед синей фуражкой. Был у бабушки племянник - дядя Абрам, так называла его Фира. Так вот однажды, в тридцать седьмом, его забрали, и лишь спустя полтора года он вернулся домой. Хотя там, где он был, ему крепко-накрепко приказали не распускать язык, перед родными и близкими он разоткровенничался.
   Следователь требовал, чтоб дядя Абрам (он был скромным служащим на железной дороге) признал себя виновным в шпионаже в пользу Германии. Но он упорно отказывался. После одного из допросов он вернулся с искалеченной челюстью в камеру. Там нашлись добрые люди, которые научили его как быть. За шпионаж в пользу Германии грозил расстрел. А вот японским шпионам более десяти лет не давали. На следующем допросе дядя Абрам «раскололся» -да, он шпион. Но не германский, а японский. Челюсть больше не тревожили. Потом стали меняться следователи и, наконец, дядю Абрама освободили. Говорил он тихо, поминутно оглядываясь и сильно шамкая…    - Но это же все перегибы, - разъяснял Зельцер Фире. - Такое больше никогда не повторится. Разве я, например, похож на человека, который может на допросе выбить челюсть?
   ...Зельцер допил свое какао и пошел к Фире.
   - Прости меня, Эстер, - сказал он несмело. - Я вспылил: неприятности, бессонная ночь. Я - скотина. Прости меня, - умолял Зельцер. Он встал перед женой на колени.
   Одной рукой гладя Юрку, она другой стала перебирать его темные кудри, а он склонил голову на колени Фиры и повторял: «Прости меня». Юрка смотрел на эту картину и разевая рот, в восторге хлопая ручонкой по спинке кроватки.
   - Что с тобой сделаешь, - Фира поцеловала Зельцера в голову. - Если ты твердо решишь демобилизоваться, надо учиться, - сказала она серьезно. - Поступишь на исторический, я тебе буду помогать. Контрольные все сама напишу. Учебники у меня есть.
   - Значит, ты одобряешь?
   - Конечно.
   Фира улыбалась. Исчезла ее настороженность. Зельцер тоже вполне успокоился. Демобилизуется он или нет, но покой и мир в семье он сумел восстановить.
   Любя мужа, Фира приучила себя прятать поглубже недовольство его профессией. Радовалась его служебным удачам, горевала, когда он совершал промахи. Иногда, лаская его, приговаривала «Мой чекист». Зельцер принимал это все как должное. Но в напряженные моменты жизни он становился очень проницательным. Ночью он разгадал тайну Шуры. Сейчас он понял, что один лишь разговор об уходе из этой системы обрадует и воодушевят его Фиру.

7.
   Десяток столиков, покрытых белыми скатертями, стулья, лампочка под белым плафоном, буфетная стойка, сбоку которой примостилась пивная бочка с насосом, - вот, пожалуй, все, что составляло обстановку кафе «Офицерское».
   Высокая официантка Валя, расхаживающая между столиками, была знакома Зельцеру.
   Было это тоже в «дофирины» времена. Зельцер чуточку под хмельком, лихо сдвинув на лоб фуражку, шел протоптанной тропинкой сквозь густую дикую зелень окраинной улицы. А рядом шагала та самая официантка Валя - Зельцер провожал ее домой. Месяц ухаживания - подарки, шутки, перемигиванья... Но провожать? Нет, нет, она этого, вообще, не любит. Зачем? А теперь разрешила. Вот и ее дом, один из тех стареньких домиков, где сам черт не разберет, откуда вход, где в тесной комнатенке, заставленной сервантом и шифоньером, высокая постель с периной и горкой подушек, где в кухонном шкафчике бутылка портвейна, а на стене в деревянной рамочке фотография - свидетель былого счастья....
   Ах, Валя, Валечка, годы твоей юности уже прошли, кое-что ты повидала в жизни, не случайно грустят твои большие серые глаза. Но как же ты еще хороша - стройная, длинноногая, с высокой прической волнистых русых волос, покорная, ласковая - одна-одинешенька в этом домике-избушке на курьих ножках, что утопает в зелени на самом краю города. Есть ли здесь электричество? Нет! Ха-ха-ха... Здесь - рай. И тебе, Зельцер, двадцать второй год, ты готов осыпать длинноногую Валю поцелуями с вечера до утра, а с утра до вечера. Лишь бы видеть эти удивленно-восхищенные глаза, лишь бы ощущать эту гладкую, бархатистую кожу...
   Но ты не ляжешь спать в комнате, которую сперва не осмотришь. Нет электричества - есть коробок спичек. Стой, стой... Кто же это обнимает ее на фотографии? Кто? Нет, ты расскажешь мне. Я не ревную, но прошлое человека - это он сам. Да, ты можешь не интересоваться ничем, а я не могу. Расскажешь! Какие могут быть секреты от человека, с которым вот-вот станешь...
   Через полчаса унылый Зельцер брел сквозь всю эту роскошную зелень домой. Оказалось, что ему необходимо на службу к полуночи. Чуть не забыл! Так он сказал Вале. На самом деле причина была иная. На фото рядом с ней был снят некий Крайнов. Этот человек сидел в тюрьме. Он совершил преступление. Он зек. А Валя - его жена. Зельцер целовал жену зека, обыкновенного зека, которого он, может быть, десятки раз встречал во время обхода камер. Да, он уже совершил это. И теперь очень долго его будет терзать воспоминание о вечере с Валей, об избушке на курьих ножках, где... Нет, Зельцер не поддался соблазну, хотя Валя была так доступна. Чистота чекистской чести для него превыше всего.
   С год он не ходил в кафе «Офицерское». За это время несколько раз встречал Валю на улице, а однажды заметил ее в очереди, что всегда стоят у комнаты свиданий и передач тюрьмы.
   Потом он стал наведываться в кафе. Но Валя была для него не более чем официантка. Да и она, как видно, забыла о том вечере.
   Зельцер и Жаров заняли столик и заказали по сто граммов водки и по кружке пива.
   - Выпьем за будущего адвоката Сашу Зельцера, - предложил Жаров.
   - И ты, Виктор... - с шутливой укоризной сказал Зельцер, поднимая рюмку.
   На днях в стенгазете управления появилась заметка, озаглавленная «С позволения сказать». Речь шла о Зельцере. «Этот, с позволения сказать, коммунист спит и видит, как его демобилизуют. Дошел до того, что из полученного по зимнему плану сукна сшил себе брюки без положенного ранта...». Подпись стояла - Л.Сапожникова.
   - Улыбнулся бы Лизе разок - другой, не было б и заметки. А так, того и гляди обсуждать будут.
   - Ты серьезно?
   - Назаров вызывал секретаря парторганизации и пушил: почему, дескать, Зельцер у вас до сих пор без взыскания. А тот: дайте материал - будет взыскание. Вот Лиза и отыскала ...
   - Ну и черт с ней! Да, мечтаю о демобилизации, - зло сказал Зельцер. - До каких пор так можно - в резерве? Должности не дают...
   - Чудак. Самое милое дело. Никакой ответственности - зарплата идет. Плюй ты на все, Саша.
   - Стараюсь.
   За столиком в углу сидела компания офицеров - человек пять. У каждого были погоны с двумя просветами. Одного подполковника Зельцер немного знал - командир полка, приезжал в тюрьму, где находился его солдат. Офицеры сидели уже давненько, над их столом висело густое облако сизого дыма, разговаривали они громко, и поминутно вспыхивал смех. Вдруг командир полка высоко поднял кружку пива и, глядя в упор на Зельцера, выкрикнул:
   - Вовси!
   Под громкий смех другой офицер крикнул:
   - Коган!
   Кто-то заорал:
   - Фельдман!
   - Этингер! - раздалось вслед.
   Знакомый Зельцеру подполковник осушил кружку, стукнув ею по столу и гаркнул, словно был на плацу:
   - Шимелиович! Джойнт!
   - Тут пахнет скандалом, - заметил Зельцер, потягивая пиво. Но Жаров был с ним не согласен.
   - Какой может быть скандал? Перепили ребята малость. Зельцер положил на столик деньги и встал. Жаров нехотя последовал за ним.
   - Зря ты, Саша, придаешь всему значение. Ребята шутят, Это же фамилии тех врачей. Причем тут мы?
   На днях в газетах появилось небольшое сообщение:
   «Некоторое время тому назад органами государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активных деятелей Советского Союза.
   В числе участников этой террористической группы оказались: проф.Вовси Н.С., врач-терапевт проф.Виноградов В.Н., врач-терапевт проф.Коган М.Б., врач-терапевт проф.Коган Б.Б, врач-терапевт проф. Егоров П.И., врач-терапевт проф.Фельдман А.И., врач-отоларинголог проф.Этингер Я.Г., врач-терапевт проф.Гринштейн А.М. ...
   Преступники признали, что они, воспользовавшись болезнью А.А.Жданова, неправильно лечили его заболевание, скрыв имевшийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболевание режим и тем самым умертвили товарища Жданова. Следствием установлено, что преступники также сократили жизнь товарища А.С.Щербакова, неправильно применяя при его лечении сильно действующие лекарственные средства, установив пагубный для него режим и довели его таким путем до смерти....
   Большинство участников террористической группы (Вовси М.С., Коган Б.В., Фельдман А.И., Гринштейн АМ., Этингер Я.Г. и др.) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «ДЖОЙНТ», созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах. На самом же деле эта организпция проводит под руководством американской разведки широкую шпионскую террористическую и иную подрывную деятельность в ряде стран, в той числе и в Советском Союзе. Арестованный Вовси заявил на следствии, что он получил директиву об истреблении руководящих кадров СССР и США от организации «ДЖОЙНТ» через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса.
   Другие участники террористической группы (Виноградов В.Н., Коган М. Б., Егоров П.И.) оказались давнишними агентами английской разведки.
   Следствие будет закончено в ближашее время».*
   «Причем тут мы?» - горько повторил про себя Зельцер. - «Мы -тут действительно ни причем. «Характерно, что фамилии тех, кто был «давнишними агентами английской разведки», никто не выкрикивал. За исключением Когана. Но Коганы ухитрились и там, и там…
   - Да я ничего, Виктор, - сказал вслух Зельцер. – Просто захотелось на воздух.
*Через несколько месяцев провокационное «дело врачей» было прекращено, и все перечисленные лица были полностью реабилитированы. Началась работа по искоренению нарушений соц.законности, допущенных в период культа личности Сталина.

8.
   В три часа ночи Зельцеров разбудил требовательный стук в дверь. Начфин Луговой тоже проснулся, растолкал свою жену и зашептал:
   - Зельцер-то, Зельцер... Кому он теперь ночью нужен? А? Тут дело нечисто... - Он свесил ноги с кровати и хотел было обуться, но передумал. - Зина, пробежалась бы по двору, вроде в уборную идешь, а заодно взглянула бы...
   - Еще чего! - огрызнулась Зина. - Тебе-то какое дело?
   - Я парторг.
   - Парторг... - презрительно повторила Зина и улеглась поудобнее.
   Луговой еще долго прислушивался к шорохам и разговорам за двумя стенами, что отделяли его квартиру от квартиры Зельцера,
   Зельцер отворил дверь. Перед ним стояли Борис Галиулин и капитан - сотрудник отдела кадров управления.
   - Борис! - удивленно воскликнул он.
   - Никаких Борисов тут нет, - строго отмел всякий намек на фамильярность Галиулин, - а кадровик смущенно опустил глаза.
   - Включите свет и прочитайте ордер.
   Это был ордер на арест Зельцера и обыск его квартиры.
   - Но за что? - проговорил Зельцер.
   - Статья уголовного кодекса указана в ордере, - разъяснил Галиулин.
   - Бог мой! Взятки, служебные злоупотребления... Но это же неправда!
   - Думайте, что говорите, гражданин Зельцер, - предупредил Галиулин, снимая шинель. - Товарищ капитан, - обратился он к кадровику, - пригласите, пожалуйста, понятых.
   За дверью уже дожидались два надзирателя. Они вошли и принялись с интересом рассматривать квартиру бывшего замнача, как видно, отыскивая в ней следы несметного богатства.
   Галиулин и капитан приступили к обыску. Они перерыли сундук с домашними вещами, и было страшно наблюдать за Фириными глазами, когда Борис Галиулин ощупывал ее белье, подпарывая подкладку в ее, Фириных жакетках и пальто, перебирал страницы ее книг и учебников. А Зельцер стоял в углу комнаты, как будто бы его уже не было на свете, и почти безучастно следил за обыском. Он послушно поднял руки, когда Борис обыскивал карманы его кителя, не проговорил ни слова, когда с его плеч были сорваны погоны.
   Вся квартира была перерыта. Галиулин наклонился к кадровику и что-то шепнул ему. Тот кивнул и вышел из квартиры. Через несколько минут возвратился. За ним шла Шура в офицерской форме. Как видно, ей уже успели все объяснить, и она не выказала внешнего удивления, только лицо ее обычно смуглое, стало еще чернее, а глаза - словно покойника провожали.
   - Лейтенант Столярова, - сказал Галиулин, - на основании закона вам поручается произвести личный обыск гражданки Зельцер.
   В этот момент Зельцер словно пробудился. Он развел руки в стороны, как будто разрывая какие-то веревки, и гневно закричал:
   - Вы не смеете!
   И было непонятно, к кому относится это выкрик - к Галиулину или к Шуре, которая, безвольно опустив руки, стояла против Фиры.
   - Нет, нет, - заговорила Шура, - Черт его бери, не путайте меня в эти дела, я всего лишь медик, отпустите меня домой, Бога ради.
   - Вы коммунист, сотрудница органов, - напомнил кадровик.
   - Нечего ломаться. Приступайте, - скомандовал Галиулин. - Да помните, что дело связано с государственным преступлением. Обыск должен производиться самым тщательным образом. Опыт у вас есть - в тюрьме вы обыскиваете заключенных женщин. Приступайте!
   Но Шура стояла против Фиры, не смея даже шагнуть к ней.
   В бессильном отчаянии Зельцер заскрипел зубами.
   - Они подруги! - выкрикнул он.
   - Приступайте, приступайте, - торопил Галиулин.
   И тут заговорила Фира:
   - Шура, что же стоять? Ведь это неизбежно.
   - Вот именно! - подтвердил Галиулин. Он нетерпеливо шагнул в сторону входной двери. В этот момент Зельцер ощутил резкий запах перегара.
   - Ты... воскликнул было он, но осекся. Фира и Шура вышли в кухню и спустя несколько минут возвратились.
   - Ну что? - спросил Галиулин. Шура пожала плечами. - Распишитесь в протоколе. И помните, за обыск гражданки Зельцер ответственность на вас.
   Шура расписалась и вышла из комнаты, не обернувшись. Понятые поставили свои подписи.
   - Все. Пошли, Зельцер, - скомандовал Галиулин.
   - Боже мой! - воскликнула Фира и бросилась обнимать мужа. - Боже мой! - повторяла она.
   - Ну-ну... Поцелуй за меня Юрку. Все разъяснится. - Зельцер сложил руки за спиной и вышел из своей квартиры.
   Юрка мирно спал. Когда Галиулин ощупывал его одеяльце и матрасик, он открыл было глаза, но, увидев маму, сразу же успокоился и снова уснул.
   Последнее, что видел Зельцер в своем дворе, - это приникшую к окну Шуру. Наверное, оттого, что нос ее сплющился у стекла, а глаза, всегда широкие, расширились еще больше, вся она казалась Зельцеру человеком из какого-то иного мира.
   Да она и была сейчас в совсем ином мире.

9.
   Зельцера била нервная дрожь. Он сидел на металлическом лежаке в тесной сырой камере-одиночке и смотрел на дверь. В маленьком окне с решеткой было совсем мало света, так как тюрьма, где находился Зельцер, так называемая «внутренняя тюрьма», располагалась в полуподвале при областном управлении.
   Тяжело было свыкнуться с тем, что он, еще совсем недавно офицер внутренней службы, коммунист, на которого сам секретарь партбюро не мог «найти материал» (кроме этих несчастных брюк без ранта), сегодня - заключенный внутренней тюрьмы с сорванными с плеч погонами, с грубо срезанными пуговицами с кителя. Нельзя было примириться с мыслью, что в его квартире сейчас витает сиротский дух, что маленький Юрка недоуменно глядит на заплаканное лицо мамы...
   Конечно, дело его надуманно. Кому-то давно не нравился Зельцер. Его и сняли без всяких оснований, и назначения он не получил. Что ж, он ни на что не претендует, пусть его демобилизуют, найдется для него место и в гражданской жизни, будет учиться... Но тюрьма - «волчок» перед глазами, «глазок» - все то, что привык он, Зельцер, наблюдать с обратной стороны... За что же?
   Разберутся. Должны разобраться. Ведь он ни в чем не виноват. Но невиновных в тюрьму не сажают. Пора бы тебе, Зельцер, это знать, Наверное, кто-то раскопал эту историю с Валей... Он же ушел тогда, он не соблазнился... И все же он виноват. Надо было в свое время рапорт подать - так, мол, и так. Что ж, теперь придется отвечать. Признаться во всем. Без утайки. Назаров страшно не любит тех, кто оправдывается. Раз тебя обвиняют - ты виновен. Но... не тюрьма же за это? Лишение звания, взыскание по партийной линии... Ведь он же ушел. Заметьте, узнав, что она жена зека, он сразу же ушел, да, да...
   Так рассуждал Зельцер, пытаясь унять свою дрожь. Ему очень нужно было сохранить хладнокровие. Валя Валей, каким-то вторым, глубинным умом он сознавал, что дело его крайне серьезно, что из стен внутренней тюрьмы на волю никто не выходит и что у него, Зельцера, меньше всего оснований надеяться на какую-то милость, на какое-то снисхождение.
   Ведь ему прямо сказали о «родственниках». Как подвели его эти врачи! Зельцер знал, что Михоэлс был крупный артист, что театр, в котором он играл, закрыли, что закрыли также еврейскую газету «Дер эмес». Ну и что? Ведь ни один русский не снят с работы за то, что во время войны целая армия Власова воевала на стороне фашистов!
   И потом - какой Зельцер еврей? Разве он говорит на еврейском? Разве он ходит в синагогу? Несправедливо все это!
   Глухая злоба против тех, кто его так незаслуженно обидел, нарастала в Зельцере. Они-то ведь тоже не русские. Галиулин - татарин, Назаров... Да, все равно. Не случайно старые евреи говорят: гой еврея не поймет. Гой - не еврей, иноплеменец.
   Вот он уже скатывается к национализму. Черт возьми, мы живем в советской стране, мы коммунисты. Мы интернационалисты. «Активные антисемиты караются у нас смертной казнью...» - так, кажется, сказано в сочинениях товарища Сталина.
   Вся беда в том, что он слишком стар. Знает ли он, что его офицеры, члены его партии сидят в пивной и подобно обезумевшим фанатикам выкрикивают еврейские фамилии, стуча пивными кружками об стол? Знает ли он, что Зельцер, ни в чем не повинный Зельцер, молодой человек, который по первому же знаку, не задумываясь, отдал бы жизнь за Сталина и его идеи, сидит сейчас за решеткой внутренней тюрьмы, как какой-нибудь оголтелый враг народа?
   Нет, он ничего этого не знает. В том-то беда. Впрочем, про врачей ему уже хочешь-не-хочешь доложили.
   Чем могла их купить еврейская разведка «Джойнт»? Что у них денег мало? Запутались, наверное.
   Это может случиться. Один приятель Зельцера, с которым они вместе начинали службу, утерял секретную бумажку. Пустяк, вообще-то, но считается секретом. Получил этот приятель семь лет, и в первые же недели пребывания в лагере его зверски избили уголовники, кто-то признал в нем чекиста. Зельцер навещал его в колонии. Жалкий, приниженный человечишка с угодливой улыбкой... Говорят, при избиении ему повредили мозг.
   Стоп. Не за это ли посещение он, Зельцер, сейчас здесь? Несколько пачек папирос, да две банки сгущенного молока - вот что он ему передал. Как-никак - использование служебного положения...
   Итак, представив себе, что этот самый Вовси утерял секретную бумажку, и она попала в «Джойнт». Вот агенты «Джойнт» приходят к Вовси - они могли бы прийти и к Зельцеру, если бы тот что-то потерял, и говорят: «Ты должен работать на нас, иначе...». Допустим. Но почему этот Вовси оказался столь малодушным? Да он бы, Зельцер, не задумавшись, принял бы любую казнь, только не предал бы... А эти врачи, они ведь все богачи. Кто много имеет, тот хочет большего.
   Нет, в лице Зельцера ни «Джойнт», ни кто иной не заполучил бы своего агента. Да он бы жизни не пожалел!..
   ...Конечно же, Сталин многого не знает. Для человеческого мозга почти нет невозможного. Физически Зельцер, упрятанный в камеру-одиночку внутренней тюрьмы, окован. Но мозг его свободен. О, если б каким-то необыкновенным способом он мог бы постичь сейчас искусство превращаться в невидимку. Вот он поздним вечером, совершенно прозрачный, выходит из тюрьмы. Конечно, он не пройдет мимо своей квартиры, он посмотрит, он, возможно, задержится... Но не для этого он невероятным усилием мысли превратится в человека-невидимку. Вперед, в аэропорт! Через десять-двенадцать часов - в Москве, в Кремле... Он зайдет в этот кабинет неслышно, невидимо - и что?..
   - Товарищ Сталин, вас обманывают. Вы, который всегда были в партии специалистом по национальному вопросу...
   Допустим, что он не робкого десятка и, услышав голос из пустоты, не поторопится нажать соответствующую кнопку. Как заставить его поверить? Как рассказать самое главное?
   И потом, кто ты такой?
   Вспомни тюрьму, которой ты заправлял совсем недавно. Ну и что? Я охранял преступников.
   Преступников? Где же гарантия, что они виновны больше, чем ты, Зельцер, зек внутренней тюрьмы?
   Разве не держал ты в тюрьме людей по запискам Назарова? Не бросал в карцер потерявших терпение?
   Тебе так приказывали?
   Брось! Ты сам в дерьме по уши.