Геннадий Дерткин

С любезного разрешения Геннадия Дерткина,
главного редактора канадской русскоязычной газеты
"The yonge street review",
мы печатаем сегодня роман Юрия Бланка "Дело Зельцера".

ПОМНЮ ОТЦА СВОЕГО
   Мы знакомы давно, и это, наверное, дает мне право говорить о нем, будучи уверенным в правоте своих слов. Алекс Бланк – безупречен во всем: и свой бизнес знает досконально, и обязателен до мелочей, и, самое главное, порядочен. Одним словом, с ним можно иметь дело.
   Но в этом интервью речь пойдет не о бизнесмене Алексе Бланке, а о Юрии Бланке – его отце. Может быть, материал следовало приберечь к Father’s Day, но до праздника еще далеко, а тут тема возникла сама собой: «Знаешь, Гена, меня мучает одно: я до сих пор не могу издать отцовский роман «Дело Зельцера». А он так хотел, чтобы его любимое детище увидело свет... Ей-Богу, книга - достойная...».
   Я взял почитать рукопись, и решение пришло само собой: начиная с этого номера, мы начинаем печатать произведение.
   И вот перед знаменательным для Алекса днем мы - на редакционном зеленом диване и ведем разговор о писателе Юрии Соломоновиче Бланке.

   - Эту вещь мой отец продержал в столе десять лет. Ему отказывали в ее издании по разным «политическим причинам». Вплоть до своей скоропостижной кончины, в 1986 году, он все еще надеялся... Папа очень переживал за своего «Зельцера», но не бегал по инстанциям, не требовал, а просто писал другие произведения. К тому времени он был уже маститым писателем: публиковался во многих толстых журналах, а его книга «Вижу мир цветным» вышла тиражом тридцать тысяч экземпляров в издательстве «Советский писатель». Он сам видел таким все, что его окружало – во всем многоцветье, во всех цветах радуги.
   Потом забота о «Деле Зельцера» по наследству перешла ко мне. В издательстве «Новый мир» сначала мне отказали, потом, вроде, включили ее в план и вскоре показали даже набор, но потом почему-то его рассыпали, даже не удалось получить пробного оттиска.
   - А чем объяснили такую неожиданную перемену?
   - Об этом однажды разоткровенничался со мной один из членов худсовета: «Слишком уж выпячивал своих евреев Ваш покойный батюшка. Я ему по-дружески советовал: «Да замени ты, Юрий Соломонович, своего главного героя на русского или узбека, скажем... И пойдет твой роман в печать. Поверь мне, я хорошо к тебе отношусь и знаю ситуацию лучше». А он не послушался, принципиальный был человек...».
   - Но ведь тогда уже шла «перестройка»...
   - Шла. Но до «национального вопроса» еще не добралась. Моему отцу, если бы он остался жив, еще долго пришлось бороться за право быть русскоязычным еврейским писателем. Он так хотел этого...
   - А чем, по-твоему, объяснялся его патриотизм?
   - Всей жизнью. Одессит, он с детства был в гуще еврейства. Хотя его семья и не была религиозной, она чтила все народные традиции. Меня, например, назвали в честь его брата, Александра Соломоновича, и я счастлив, что Александр Бланк-второй носит имя достойного человека. Я – единственный сын и прекрасно понимаю, что у меня в связи с этим есть не только права, но и обязанности. Если у нас с супругой тоже родится сын, назовем его Юрием, а если девочка – именем матери – Серафимой, как бы по-канадски длинно и неудобно для остальных это бы ни звучало. Таковы традиции моего народа, моей семьи. И я их буду чтить. Это для меня свято.
   - Не всем дано такое благородство...
   - Это никакое не благородство. Это потребность моей души.
   - Ты сказал: «Достойный человек...». Расскажи немного о нем.
   - Дядя был блестящим знатоком немецкого языка и литературы, известным историком. Поэтому был направлен переводчиком в Суздаль, в лагерь для военнопленных. Его беседы с германским маршалом Паулюсом стали ценным подспорьем в работе военной разведки. И отец мой начал свою трудовую деятельность тоже в органах – в НКВД.
   - В то время там работало немало евреев...
   - Этому есть простое объяснение. Поверив большевикам в равенство всех наций и народностей, простой люд пошел защищать «завоевания революции», избавившей его, как он считал тогда, от черты оседлости. Кто тогда знал, чем это обернется – концлагерями, ссылками, расстрелами... Как только «единичные случаи нарушения советского законодательства» перестали быть секретом, отец тут же ушел из органов. Вернее, его «ушли».
   - Было за что? Он чувствовал за собой какую-то вину?
   - Никакой. Он-то был не карателем, а работал зам. начальника тюрьмы по воспитательной работе. А вина его заключалась в том, что он чаще положенного контактировал с «политическими», которые сидели под видом уголовников. За что сидели? За анекдоты, за разговоры «на кухне», за родственников за границей. Отец очень переживал, что не в силах им помочь. Тогда-то у него и проявились задатки педагога. Да, чуть позже и дядю выгнали. Хорошо, хоть не репрессировали обоих...
   - И на этом «воспитательная работа» отца закончилась?
   - Как раз наоборот. Папа поступил во Владимирский пединститут, на факультет широкого профиля.
   - Что за профиль такой, «широкий»?
   - «Переводная литература и иностранные языки». Потом стал сотрудничать в периодической печати, писал статьи по философии и эстетике, стал членом Союза журналистов, читал лекции по линии общества «Знание».
   - Как ты думаешь, Алекс, какие качества ты унаследовал от отца?
   - Наверное, способность к аналитическому мышлению, готовность к компромиссам. Мнительность и постоянный самоанализ – тоже от него.
   - Ты считаешь, это - отрицательные качества?
   - Не знаю, но мне они иногда мешают в жизни. Однако я счастлив, что унаследовал самое главное – готовность придти на помощь людям. Ко мне часто обращаются за советом, и я помогаю, как могу, не считаясь со временем. Вот смотри, сколько раз нас уже прерывали. Мобильный телефон – не только для бизнес-связи, но это еще своеобразная «emergency».
   - Это верно, подтверждаю. Не раз прибегал к ее, то есть твоим, услугам.
   - А ты что, меньше их оказываешь? Я-то знаю, мне люди рассказывают. Так вот, когда помощь приходит вовремя, мы с тобой получаем огромное удовлетворение. Не правда ли?
   - Правда. Но мы отвлеклись от главной темы... Ты так прочувственно говоришь о своем отце. Он всегда был рядом собой?
   - Был всегда. Несмотря на то, что почти сразу же после моего рождения развелся с мамой. Но я никогда не чувствовал, что семья распалась. Он был со мной и в детсаде, и в школе, и в институте. Это по его совету я закончил англо-немецкое отделение вуза. Честно сказать, я туда и не собирался поступать - у меня в школе по иностранным языкам всегда была «международная» - тройка. Но отец видел лучше мои способности. Он не давил на меня, просто сумел убедить в своей правоте. У нас не было пресловутой проблемы «отцов и детей».
   - Тогда что тогда значит дарственная надпись на книжке? Можно я ее процитирую?
   - Пожалуйста.
   - «Моему дорогому и любимому сыну с надеждой». С надеждой на что?
   - Ты намекаешь на преодоление какой-то проблемы между нами, на конфликт? У нас их никогда не было. Просто отец надеялся, что я, его единственный сын, буду чуток счастливее...
   - Скажи, снится тебе отец? Извини, если я вторгаюсь в очень личное.
   - Не за что извиняться. У нас же откровенный разговор - как условились. Нет, не снится, к великому сожалению. Знаешь, я так мечтаю хоть раз увидеть его!.. Мысленно он всегда со мной. Поверишь, я сплю под его портретом, как под иконой. И в день его смерти каждый год... пишу ему письмо. Советуюсь. Тебя такое не смущает? Может, кто-нибудь сочтет меня чудаком или излишне сентиментальным.
   - Глупости, не понять это может только бездушный человек...
   - Я совсем не стыжусь своих чувств. Это опять же дань уважения семейной традиции. Когда у отца умерла мать, он тоже писал ей письма, когда не стало брата, он обращался в письмах и к нему. Жаль, что они не сохранились. Зато есть мои письма. Их уже пятнадцать. Прочитать их дам только своему сыну или дочери, если мы с моей супругой решимся на наследника. В очередном письме к отцу я расскажу и о том, как The Yonge Street Review и ее главный редактор осуществили его и мою давнишнюю мечту.
   Ведь добрые люди и их дела не подлежат забвению...